Неточные совпадения
Что может быть на свете
хужеСемьи, где бедная
женаГрустит о недостойном муже,
И днем и вечером одна;
Где скучный муж, ей цену зная
(Судьбу, однако ж, проклиная),
Всегда нахмурен, молчалив,
Сердит и холодно-ревнив!
Таков я. И того ль искали
Вы чистой, пламенной душой,
Когда с такою простотой,
С таким умом ко мне писали?
Ужели жребий вам такой
Назначен строгою судьбой?
Ее замечание, совет, одобрение или неодобрение стали для него неизбежною поверкою: он увидел, что она понимает точно так же, как он, соображает, рассуждает не
хуже его… Захар обижался такой способностью в своей
жене, и многие обижаются, — а Штольц был счастлив!
«С
женою забота, с не-женою еще
хуже», подумал Яшвин, выходя из гостиницы.
— Отчего же и не пойти, если весело. Ça ne tire pas à conséquence. [Это не может иметь последствий.]
Жене моей от этого не
хуже будет, а мне будет весело. Главное дело — блюди святыню дома. В доме чтобы ничего не было. А рук себе не завязывай.
— Да, я понимаю, что положение его ужасно; виноватому
хуже, чем невинному, — сказала она, — если он чувствует, что от вины его всё несчастие. Но как же простить, как мне опять быть его
женою после нее? Мне жить с ним теперь будет мученье, именно потому, что я люблю свою прошедшую любовь к нему…
Двадцать пять верст показались Аркадию за целых пятьдесят. Но вот на скате пологого холма открылась наконец небольшая деревушка, где жили родители Базарова. Рядом с нею, в молодой березовой рощице, виднелся дворянский домик под соломенною крышей. У первой избы стояли два мужика в шапках и бранились. «Большая ты свинья, — говорил один другому, — а
хуже малого поросенка». — «А твоя
жена — колдунья», — возражал другой.
Была у Недопюскина
жена,
худая и чахоточная; были и дети; к счастью, они все скоро перемерли, исключая Тихона да дочери Митродоры, по прозванию «купецкая щеголиха», вышедшей, после многих печальных и смешных приключений, за отставного стряпчего.
— Я спросила у тебя о Валентине вот почему: он добился у
жены развода, у него — роман с одной девицей, и она уже беременна. От него ли, это — вопрос. Она — тонкая штучка, и вся эта история затеяна с расчетом на дурака. Она — дочь помещика, — был такой шумный человек, Радомыслов: охотник, картежник, гуляка; разорился, кончил самоубийством. Остались две дочери, эдакие, знаешь, «полудевы», по Марселю Прево, или того
хуже: «девушки для радостей», — поют, играют, ну и все прочее.
Правдин. Когда же у вас могут быть счастливы одни только скоты, то
жене вашей от них и от вас будет
худой покой.
Скотинин.
Худой покой! ба! ба! ба! да разве светлиц у меня мало? Для нее одной отдам угольную с лежанкой. Друг ты мой сердешный! коли у меня теперь, ничего не видя, для каждой свинки клевок особливый, то
жене найду светелку.
Кабанов. Ну, да. Она-то всему и причина. А я за что погибаю, скажи ты мне на милость? Я вот зашел к Дикуму, ну, выпили; думал — легче будет; нет,
хуже, Кулигин! Уж что
жена против меня сделала! Уж
хуже нельзя…
На козлах сидел с лоснящимся лицом толстозадый, с рядами пуговиц на спине, кучер, в коляске на заднем месте сидели муж с
женой:
жена,
худая и бледная, в светлой шляпке, с ярким зонтиком, и муж в цилиндре и светлом щегольском пальто.
Конечно, в других таких случаях Кирсанов и не подумал бы прибегать к подобному риску. Гораздо проще: увезти девушку из дому, и пусть она венчается, с кем хочет. Но тут дело запутывалось понятиями девушки и свойствами человека, которого она любила. При своих понятиях о неразрывности
жены с мужем она стала бы держаться за дрянного человека, когда бы уж и увидела, что жизнь с ним — мучение. Соединить ее с ним —
хуже, чем убить. Потому и оставалось одно средство — убить или дать возможность образумиться.
След судьбы, обрубившей живые ветви, еще яснее виднелся на бледном,
худом лице его
жены.
Многим позволяется жить вне тюрьмы просто «по-человечности» или из рассуждения, что если такой-то будет жить не в тюрьме, а в избе, то от этого не произойдет ничего
худого, или если бессрочному Z. разрешается жить на вольной квартире только потому, что он приехал с
женой и детьми, то не разрешить этого краткосрочному N. было бы уже несправедливо.
—
Хуже, чем
жена… Мне часто хочется просто убить тебя. Мертвый-то будешь всегда мой, а живой еще неизвестно.
— Болтать болтают, а знать никто ничего не знает… Ведь не про нас одних судачат, а про всех. Сегодня вот ты приехал ко мне, а завтра я могу тебя и не принять… С мужнею-то
женой трудно разговаривать, не то что с своею полюбовницей. Так-то, Павел Степаныч… Хоть и
плохой, а все-таки муж.
На помощь старику явилась его
жена, высокая,
худая старуха с злыми глазами.
— Меж мужем и
женой один бог судья, мамаша, а вторая причина… Эх, да что тут говорить! Все равно не поймете. С добром я ехал домой, хотел
жене во всем покаяться и зажить по-новому, а она меня на весь город ославила. Кому хуже-то будет?
Да, он был два раза неправ относительно
жены, но и другие мужья не лучше, а еще
хуже.
Да еще что на днях вздумал, — ты еще не приезжал тогда:
худа ли, хороша ли у него
жена, а все-таки, однако ж,
жена, а он к девкам на посиделки повадился.
— Сам понимаю это, — отвечал Самоквасов. — Да ведь невест на базаре не продают, а где ее, хорошую-то, сыщешь? Девушки ведь все ангелы Божьи, откуда же злые
жены берутся?
Жену выбирать — что жеребей метать, — какая попадется. Хорош жеребей вынется — век проживешь в веселье и радости,
плохой вынется — пожалуй, на другой же день после свадьбы придется от
жены давиться либо топиться.
— Иное дело — замужество, — продолжала Аграфена Петровна. — Хоть
худ муженек, да за мужниной головой не будешь сиротой;
жена мужу всего на свете дороже.
Это был кроткий молодой человек, бледный,
худой, почти ребенок. Покорно переносил он иго болезненного существования и покорно же угас на руках
жены, на которую смотрел не столько глазами мужа, сколько глазами облагодетельствованного человека. Считая себя как бы виновником предстоящего ей одиночества, он грустно вперял в нее свои взоры, словно просил прощения, что встреча с ним не дала ей никаких радостей, а только внесла бесплодную тревогу в ее существование.
Затем тотчас же, точно привидение из люка, появился ее сердечный друг, молодой полячок, с высоко закрученными усами, хозяин кафешантана. Выпили вина, поговорили о ярмарке, о выставке, немножко пожаловались на
плохие дела. Затем Горизонт телефонировал к себе в гостиницу, вызвал
жену. Познакомил ее с теткой и с двоюродным братом тетки и сказал, что таинственные политические дела вызывают его из города. Нежно обнял Сару, прослезился и уехал.
Скучно как-то стало Никифору, что давно
жены не колотил. Пришел в кабак да, не говоря
худого слова, хвать Мавру за косы. Та заголосила, ругаться зачала, сама драться лезет. Целовальник вступился.
Мы его застали за партией шахмат. И он сам —
худой старик, странно одетый — и семья его (он уже был женат на второй
жене), их манеры, разговоры, весь тон дома не располагали к тому, чтобы чувствовать себя свободно и приятно.
Однажды, рано утром,
жена лавочника прислала ко мне мальчика с просьбой прийти немедленно; мужу ее за ночь стало очень
худо, и он задыхается.
Батюшку поминутно бранила: говорила, что лучше других хотел быть, да
худо и вышло; дескать,
жену с дочерью пустил по миру, и что не нашлось бы родственницы благодетельной, христианской души, сострадательной, так еще бог знает пришлось бы, может быть, среди улицы с голоду сгнить.
Но с Ермоловым повсюду на уроки ездит скрипач,
худой маленький человечек, с таким ничего не значащим лицом, что его, наверно, не помнит и собственная
жена. Уждав время, когда, окончив урок, Петр Алексеевич идет уже по коридору, к выходу на лестницу, а скрипач еще закутывает черным платком свою дешевую скрипку, Александров подходит к нему, показывает трехрублевку и торопливо лепечет...
Если б мы жили среди полей и лесов дремучих — так, а то жени вот этакого молодца, как ты, — много будет проку! в первый год с ума сойдет, а там и пойдет заглядывать за кулисы или даст в соперницы
жене ее же горничную, потому что права-то природы, о которых ты толкуешь, требуют перемены, новостей — славный порядок! а там и
жена, заметив мужнины проказы, полюбит вдруг каски, наряды да маскарады и сделает тебе того… а без состояния так еще
хуже! есть, говорит, нечего!
— По здешнему месту эти концы очень часто, сударь, бывают. Смотришь, это, на человека: растет, кажется… ну, так растет! так растет! Шире да выше, краше да лучше, и конца-краю, по видимостям, деньгам у него нет. И вдруг, это, — прогорит. Словно даже свечка, в одну минуту истает. Либо сам запьет, либо
жена сбесится… разумеется, больше от собственной глупости. И пойдет, это, книзу, да книзу, уже да
хуже…
— Служу, милый мой! Коллежским асессором уже второй год и Станислава имею. Жалованье
плохое… ну, да бог с ним!
Жена уроки музыки дает, я портсигары приватно из дерева делаю. Отличные портсигары! По рублю за штуку продаю. Если кто берет десять штук и более, тому, понимаешь, уступка. Пробавляемся кое-как. Служил, знаешь, в департаменте, а теперь сюда переведен столоначальником по тому же ведомству… Здесь буду служить. Ну, а ты как? Небось уже статский? А?
Жена Филиппа,
худая Дарья, и на человека не походила.
Худой, изможденный учитель Агап, в казинетовом пальтишке и дырявых сапогах, добыл из кармана кошелек с деньгами и послал Рачителя за новым полуштофом: «Пировать так пировать, а там пусть дома
жена ест, как ржавчина». С этою счастливою мыслью были согласны Евгеньич и Рачитель, как люди опытные в житейских делах.
Ничего
хуже солдат не мог придумать, если бы желал извести
жену.
Совестно стало Макару, что он еще недавно в гроб заколачивал безответную
жену, а солдат все свое: и худая-то она, Татьяна Ивановна, и одевается не по достатку, и тяжело-то ей весь дом воротить.
Догадавшись, что сглупил свыше меры, — рассвирепел до ярости и закричал, что «не позволит отвергать бога»; что он разгонит ее «беспардонный салон без веры»; что градоначальник даже обязан верить в бога, «а стало быть, и
жена его»; что молодых людей он не потерпит; что «вам, вам, сударыня, следовало бы из собственного достоинства позаботиться о муже и стоять за его ум, даже если б он был и с
плохими способностями (а я вовсе не с
плохими способностями!), а между тем вы-то и есть причина, что все меня здесь презирают, вы-то их всех и настроили!..» Он кричал, что женский вопрос уничтожит, что душок этот выкурит, что нелепый праздник по подписке для гувернанток (черт их дери!) он завтра же запретит и разгонит; что первую встретившуюся гувернантку он завтра же утром выгонит из губернии «с казаком-с!».
Эта Глафира была странное существо: некрасивая, горбатая,
худая, с широко раскрытыми строгими глазами и сжатым тонким ртом, она лицом, голосом, угловатыми быстрыми движениями напоминала свою бабку, цыганку,
жену Андрея.
И
жена, и взрослые дети — все мучатся
хуже каторги; даже подростки — и те разделяют общую страдную муку.
Сам
хуже их злодействовал, разорял села и слободы, увозил
жен и девок, а не залил кровью тоски моей!
— Ох-ох-ох! — сказал он —
худо, кормилец;
худо, кормилец;
худо карасю, когда в шум заплывет.
Худо князю твоему в темнице сидеть,
хуже Морозову без
жены молодой, еще
хуже Вяземскому от чужой
жены!
— Как без ноги? Час от часу не легче… Женат и без ноги… Два несчастья сразу, и не разберешь, какое из них
хуже… Ну, ты ему дал
жену, а кто же у него отнял ногу?
Это было, быть может, одно из его достоинств, но для его
жены оно было
хуже всех его пороков.
Эта
жена была самая
плохая, да и взял я за ней всего двенадцать тысяч.
— Перестаньте, Сигизмунд Владиславович! Ни любить, ни полюбить он меня не может — он любит графиню. Но добр он ко мне беспредельно. Вчера, например, он подарил мне целый парюр из драгоценных камней и сказал, что я должна принять его уже потому, что ему было бы больно, если бы лучшая подруга его
жены была одета
хуже ее. И при этом он так был взволнован! Какая нежность, какая чуткость ко всему, что хотя мало-мальски касается графини.
— Это вы, матушка, правильно: муж и
жена — плоть одна, и в писании сказано; а я к тому говорю, что болезнь это от Бога, а есть такие попущения, что
хуже болезни. Это уж он, враг человеческий, посылает. Теперича, к примеру, хозяин наш, Виктор Сергеевич, по христианскому кончину приять приготовился; ежели встанет — слава Создателю, и ежели отыдет — с душою чистою…
Сидевшая с ним рядом Полина тоже постарела и была
худа, как мумия. Во всю последнюю станцию Калинович ни слова не проговорил с
женой и вообще не обращал на нее никакого внимания. У подъезда квартиры, когда он стал выходить из экипажа, соскочивший с своего тарантаса исправник хотел было поддержать его под руку.
— Ну да, — положим, что вы уж женаты, — перебил князь, — и тогда где вы будете жить? — продолжал он, конечно, здесь, по вашим средствам… но в таком случае, поздравляю вас, теперь вы только еще, что называется, соскочили с университетской сковородки: у вас прекрасное направление, много мыслей, много сведений, но, много через два — три года, вы все это растеряете, обленитесь, опошлеете в этой глуши, мой милый юноша — поверьте мне, и потом вздумалось бы вам съездить, например, в Петербург, в Москву, чтоб освежить себя — и того вам сделать будет не на что: все деньжонки уйдут на родины, крестины, на мамок, на нянек, на то, чтоб ваша
жена явилась не
хуже другой одетою, чтоб квартирка была хоть сколько-нибудь прилично убрана.
Ночью у вас снова жар, вы хотите забыться, но любящая
жена ваша,
худая, бледная, изредка вздыхая, в полусвете ночника сидит против вас на кресле и малейшим движением, малейшим звуком возбуждает в вас чувства досады и нетерпения.